Чарли Боннер покончил с разбором, подготовленным для него Эллен Торн и группой социологов. Теперь он размышлял, почему Бог назначил такую судьбу именно ему. На столе лежали два обзора, разделывающих его, как орех на Рождество: первый отмечал усиливающиеся протесты против всякого вмешательства США в мексиканские дела; второй крикливо призывал к силовому вторжению и клеймил действующую администрацию за нежелание проявить силу. Чарли Боннер сознавал свое положение. В этом была его беда. Хэзлитт разыгрывал Тедди Рузвельта, размахивал дубиной и арсеналом тактического оружия – и пожинал урожай. Мысли президента против воли постоянно обращались к Хэзлитту, к предстоящему съезду партии и к борьбе, которая обещала быть беспощадной.

Состояние экономики работало против него. Людей в стесненном положении мучили страхи, а порой и уныние. Они досадовали и сердились. Они ощущали себя слабыми, покинутыми, практически бессильными перед паровым катком истории. И Боб Хэзлитт имел возможность объявить свою воинственную программу с одной стороны консервативной, а с другой – нацеленной на истинное благосостояние, какое он создал в городке Хартленд в штате Айова, где ни мужчины, ни женщины не оставались без работы, где дети были умны, здоровы и неизменно вежливы – следовательно, либеральной и выгодной всем. Эту политическую головоломку предстояло решать Чарли.

В докладе Конгрессу Боннер пытался внушить людям надежду, что они могут восстать и возвратить себе страну. Поверили они ему? Или им было все равно? Не слишком ли все это абстрактно? Не слишком ли далеко от обыденной жизни? Он не создавал новых рабочих мест. Он попытался призвать к оружию. Указать общего врага, против которого можно сражаться. Но достаточно ли этого? Что ж, оставалось утешаться тем, что сказать это было более необходимо, чем все прочее, что он мог сказать. И в этом вопросе он был в самом деле властен… В некотором смысле попал в больное место. Начало положено.