– Ну, не совсем, но что-то в этом роде.

Он рассматривал безупречную фигурку Уллиса Симпсона Гранта. Великий человек. Он вспомнил, как фигурка, пролетев через комнату, ударилась о стену, услышал голос матери: «Только не солдатиков мальчика, Фрэнк, это же солдаты Гражданской войны», увидел, как игрушечный Грант упал со стуком на линолеум, и уставившееся на него лицо отца – маску бессмысленной ярости. Медленно, не сводя с отца испуганных глаз, он потянулся к генералу Гранту, внезапно отцовская нога в сапоге стала подниматься, и мальчик отдернул руку, уже зная, что будет, и подошва сапога расплющила фигурку великого человека…

Теперь уже не важно, в чем было дело. Его старик был подонок, с наслаждением избивавший жену и сына, и в конце концов он получил свое и больше того. Боханнон не любил распускать слюни над историей своего детства: в этом проблема нынешнего поколения – небольшие беды в прошлом превращаются в долгую плаксивую историю, пригодную на все случаи жизни, которую они своими руками пустили под откос. Он давно перестал об этом беспокоиться, и о Гранте тоже особенно не задумывался, если на то пошло. Ни разу за эти годы, ни в Бейруте, ни в Конго, ни в тигриной клетке, где он провел год, пока они не совершили промах, выпустив его ради показательной казни, ни на заданиях спецслужбы, ни в маленьком сельском домике в Монте-Карло, примостившемся над Гран-Корниш, где ему позволяли передохнуть, иногда год-другой, пока он не оказывался нужен для нового задания, – пока не попал в Айову и случайно снова не столкнулся с Сэмом Грантом.

– Я возьму пару Грантов, – медленно произнес он. – Одного для себя, второго – в память о своем старике. – И улыбнулся Майку.

– Вот и хорошо. – Майк подскочил при особенно громком раскате грома. – Все началось с отца, да? – Он вынимал из ящика две фигурки.